jurikan (jurikan) wrote,
jurikan
jurikan

Category:

Юрий Комягин: Писатель Петр Проскурин - несостоявшийся советский Стивен Кинг

Петр Проскурин вошел в историю советской литературы, как яркий представитель социалистического реализма. Он твердо придерживался этого направления, старательно обходя болота модернизма, сюрреализма, тем паче, мистицизма. В период позднего советского застоя (70-е, первая половина 80-х прошлого века) в СССР были очень популярны его романы "Судьба" и "Имя твое". Петр Проскурин писал просто, сурово, правдиво (насколько это можно было в соцреализме).


Ужас на чердаке.


Между тем, в памяти писателя прочно сидел эпизод, случившейся с ним еще в отрочестве, который в материалистическую ткань его позднейших повествований о советской жизни никак не вписывался. А это была быль, самая настоящая. И запомнилась крепко. Но, чтобы литератора не обвинили во всяких нехороших уклонах от того самого соцреала, Проскурин до поры до времени о нем помалкивал. Могло оказаться так, что давнишний случай, имевший место еще в 1943 году, так и остался бы в закоулках подсознания, но наступила пора гласности. Вожжи чуток ослабли, и писатель выдал на суд читателя автобиографическую книгу "Порог любви". А в ней и нашлось место тому самому эпизоду. Раздел, кстати, автор назвал просто и незатейливо - "Страх". Ну, что, почитаем?

"...Я тут же пристроился читать, мать положила на этот раз младшего Валю спать на печь - верный признак все сильнее овладевавшего ее беспокойства; скоро к ним присоединился и средний Володя; они тихо лежали на печи и молчали; вскоре Валя, а затем Володя уснули, а мать села, поджав ноги, и неподвижно глядела перед собою; близилась полночь. Стараясь ни на что не обращать внимания, я перелистывал страницу за страницей; я не помню, что читал тогда, в дом уже пришел страх, он проникал сквозь стены, закрытые окна и двери, сквозь потолок, и я почувствовал знобящий холодок в груди. Затем, пересиливая сковывающее оцепенение, пересел ближе к матери, на невысокую лежанку, служившую для многих целей, она была устроена между стеной и печью, на ней в случае нужды, спали, прижавшись к теплому боку печи, под ней хранился запас картошки, капусты, лука, а то и всякие ненужные вещи..."

А обратите внимание, как мастерски рисует писатель картину чего-то ужасного и одновременно пока еще не видимого и не слышимого. Причем, не прибегая к фирменным штучкам Стивена Кинга, а простым классическим, очень ясным языком. Это дар - так описывать, ничего не скажешь. И вот мы вплотную приближаемся к чему-то.

"Я перенес с собой и лампу, поставив ее на лежанку, подобрал ноги, замер; ни мать, ни я не решались разговаривать, теперь и я чувствовал: кто-то есть в доме; мать не раз раньше опасалась, что нас в одну из ночей перебьют, и часто говорила об этом. Слова матери держали нас в душевном напряжении, и мы с братом каждый вечер перед наступлением темноты обходили и осматривали самые укромные, потаенные уголки дома, стараясь убедиться в безопасности; сейчас ощущения присутствия в доме какого-то постороннего, конкретного не возникало. Происходило нечто совсем другое, ощущался не человек, прокравшийся в дом для зла, а скорее всего было предчувствие его присутствия где-то рядом; это был сам страх, жестокий, вездесущий, заставляющий цепенеть сердце".

Смотрите, и опять классическим слогом реалиста-материалиста о необъяснимом, о чем-то запредельном, которого быть совершенно не могло... но, тем не менее, было. Молодец, Петр Лукич!


Петр Лукич Проскурин - писатель-реалист

"И еще было мучительное, замирающее ожидание, ну, еще немного, и все оборвется, только скорей же, скорей! И вот тут, когда уже невозможно, невыносимо было ждать, над нами, на чердаке, казалось, в самом дальнем углу дома, отстоявшего от нас еще через две комнаты, послышались медленные, тяжелые шаги. Кто-то, чье имя не имеет определения, тяжело приближаясь, прошел по потолку над нашими головами, словно вколачивая каждым своим шагом в сердце ледяной гвоздь, и шаги оборвались...
Мы с матерью сидели, не в силах взглянуть друг на друга, и тогда в том же отдаленном углу дома; казалось, в том же месте чердака шаги возникли вновь. Кто-то все в той же тяжелой последовательности прошел над нами вторично, и тут я, почти парализованный страхом, заметил нашу старую пегую кошку, пристроившуюся у ног матери; я, разумеется, видел ее до сих пор, она лежала, свернувшись, теперь же она проснулась и сидела, внимательно, словно прислушиваясь, она глядела желтыми глазами вверх, на потолок, и поворачивала круглую голову именно в направлении тяжелых, вторично даже каких-то стонущих шагов; вот оборвались и они, и я почувствовал свои мучительно сухие губы, мне хотелось пить, но я даже не мог шевельнуть рукой, не то что сдвинуться с места".


Уф, переведем дыхание. Да, кажется, в этом описании даже точки с запятой, похоже, очень любимые автором знаки препинания, участвуют в нагнетании атмосферы. Но что там дальше? Скорее уже узнать:

"Да и некогда было; кто-то все в той же последовательности, в третий раз шел по потолку, и теперь шаги как будто еще усилили свою давящую тяжесть; теперь мне казалось, что потолок над нами стонет и прогибается. И кошка опять внимательно вела глазами в направлении шагов; они завершились беспорядочным грохотом в коридоре, откуда вел ход на чердак, проснулся, словно от толчка, Валя; он привычно вскочил со своего места, сел и отчаянно заплакал. Мать что-то прошептала, лицо у нее стало совершенно мертвое; но она еще нашла в себе силы потянуть руки к Вале, подвинуть его к себе.
...Это, пожалуй, была самая долгая ночь в моей жизни; я никогда не смог забыть ни памятной ночи, ни ощущения близившегося конца. Это произошло, кажется, в середине февраля сорок третьего года и запомнилось мне, очевидно, еще по одной причине: Севск в марте был освобожден от немцев в первый раз. Я не знаю объяснения происшедшему, однако все это было, и подобное ощущение предчувствия я передавал потом некоторым своим героям в романах. Я до сих пор не знаю, почему возникает у человека подобное состояние галлюцинации и отчаяния, однако оно отложилось в сознании, что ли, в сердце, и стоит только приблизиться к чему-то непостижимому в себе, расшевелить какие-то тайные глубины, он тотчас и всплывает, тот давний случай. А с ним вместе те же странные ощущения".


Ну, в конце автор вспомнил, что он материалист и реалист и попытался все объяснить, как правоверный коммунист. Получилось как-то сбивчиво путано. А ведь, возможно, 15-летнему пареньку, который писательским ремеслом занялся значительно позже, был в тот момент дан сигнал, о чем писать и в каком направлении делать литературные шаги в последующем. Нет, понимаешь, потянуло в "реализьм", рука стала набрасывать "полотна народной жизнь". А ведь вполне мог бы стать русскоязычным Стивеном Кингом, может быть, лидером фэнтези в России. Талантом Господь не обделил. Наверное, и воображение особо не надо было напрягать, в реальности разные случаи происходили, сверху (в прямом смысле) подбрасывались. Но нет... Жаль, конечно. Реалистическая же "Судьба" Проскурина ныне успешно забыта, увы.
А писатель и мистика - тема благодатная, в моей коллекции любопытные эпизодики есть. Я к этому еще обязательно вернусь.

Фото: Гугл


Tags: Литература и жизнь, Мистика
Subscribe

promo jurikan may 8, 2020 14:57 Leave a comment
Buy for 10 tokens
О Петре Ивановиче Шило-Таврине на сегодняшний день написаны гигабайты статей и очерков, сняты документальные фильмы. Ну, как же. Один из самых крутых диверсантов времен Великой Отечественной войны, получивший задание совершить покушение на самого товарища Сталина... Увы. Все это — не слишком умело…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments